В пансионе

В частном пансионе m-me Жевузем бьет двенадцать. Пансионерки, вялые и худосочные, взявшись под руки, чинно прогуливаются по коридору. Классные дамы, желтые и весноватые, с выражением крайнего беспокойства на лицах, не отрывают от них глаз и, несмотря на идеальную тишину, то и дело выкрикивают: “Медам! Силянс!”*.

В учительской комнате, в этой таинственной святая святых, сидят сама Жевузем и учитель математики Дырявин. Учитель давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость “старой шельмы”, он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически.

– Гляжу я на ваше лицо, Бьянка Ивановна, и вспоминаю прошлое… – говорит он вздыхая. – Какие прежде, в наше время, красавицы были! Господи, что за красавицы! Пальчики обсосешь! А теперь? Перевелись красавицы! Настоящих женщин нынче нет, а все какие-то, прости господи, трясогузки да кильки… Одна другой хуже…

– Нет, и теперь много красивых женщин! – картавит Жевузем.

– Где? Покажите мне: где? – горячится Дырявин. – Полноте, Бьянка Ивановна! По доброте своего сердца вы и белужью харю назовете красавицей, знаю я вас! Извините меня за эти кель-выражансы, но я искренно вам говорю. Нарочно вчера на концерте осматривал женщин: рожа на роже, кривуля на кривуле! Да взять вот хоть наш старший класс. Ведь все это бутоны, невесты, самые, можно сказать, сливки – и что же? Восемнадцать их штук, и хоть бы одна хорошенькая!

– Вот и неправда! Кого ни спросите, всякий вам скажет, что в моем старшем классе много хорошеньких. Например, Кочкина, Иванова 2-я, Пальцева… А Пальцева просто картинка! Я женщина, да и то на нее заглядываюсь…

– Удивительно… – бормочет Дырявин. – Ничего в ней нет хорошего…

– Прекрасные черные глаза! – волнуется Жевузем. – Черные, как тушь! Вы поглядите на нее: это… это совершенство! В древности с нее писали бы богинь!

Дырявин отродясь не видал таких красавиц, как Пальцева, но жажда прибавки берет верх над справедливостью, и он продолжает доказывать “старой шельме”, что в настоящее время красавиц нет…

– Только и отдыхаешь, когда взглянешь на лицо какой-нибудь пожилой дамы, – говорит он. – Правда, молодости и свежести не увидишь, но зато глаз отдохнет хоть на правильных чертах… Главное – правильность черт! А у вашей Пальцевой на лице не черты, а какая-то сметана… кислятина…

– Значит, вы не всматривались в нее… – говорит Жевузем. – Вы всмотритесь, да тогда и говорите…

– Ничего в... ней нет хорошего, – угрюмо вздыхает Дырявин.

Жевузем вскакивает, идет к двери и кричит:

– Позвать ко мне Пальцеву! Вы всмотритесь в нее, – говорит она учителю, отходя от двери. – Вы обратите внимание на глаза и на нос… Лучшего носа во всей России не найти.

Через минуту в учительскую входит Пальцева, девочка лет семнадцати, смуглая, стройная, с большими черными глазами и с прекрасным греческим носом.

– Подойдите поближе… – обращается к ней Жевузем строгим голосом. – М-r Дырявин вот жалуется мне, что вы… что вы невнимательны за уроками математики. Вы вообще рассеянны и… и…

– И по алгебре плохо занимаетесь… – бормочет Дырявин, рассматривая лицо Пальцевой.

– Стыдно, Пальцева! – продолжает Жевузем. – Нехорошо! Неужели вы хотите, чтобы я наказывала вас наравне с маленькими? Вы уже взрослая, и вы должны другим пример подавать, а не то что вести себя так дурно… Но… подойдите поближе!

Жевузем говорит еще очень много “общих мест”. Пальцева рассеянно слушает ее и, шевеля ноздрями, глядит через голову Дырявина в окно…

“Отдай все – и мало, – думает математик, рассматривая ее. – Роскошь девочка! Ноздрями шевелит, пострел… Чует, что в июне на волю вырвется… Дай только вырваться, забудет она и эту Жевузешку, и болвана Дырявина, и алгебру… Не алгебра ей нужна! Ей нужен простор, блеск… нужна жизнь…”

Дырявин вздыхает и продолжает думать:

“Ох, эти ноздри! И месяца не пройдет, как вся моя алгебра пойдет к черту… Дырявин обратится в скучное, серое воспоминание;.. Встречусь ей, так она только ноздрями пошевелит и здравствуй скажет. Спасибо хоть за то, что коляской не раздавит…”

Хорошие успехи могут быть только при внимании и прилежании, – продолжает Жевузем, а вы невнимательны… Если еще будут продолжаться жалобы, то я принуждена буду наказать вас… Стыдно!

“Не слушай, ангел, эту сухую лимонную корку, – думает Дырявин. – Нисколько не стыдно… Ты гораздо лучше всех нас вместе взятых”.

– Ступайте! – строго говорит Жевузем. Пальцева делает реверанс и выходит.

– Ну что? Всмотрелись теперь? спрашивает Жевузем.

Дырявин не слышит ее вопроса и все еще думает.

– Ну? – повторяет начальница. Плоха, по-вашему?

Дырявин тупо глядит на Жевузем, приходит в себя и, вспомнив о прибавке, оживляется.

– Хоть убейте, ничего хорошего не нахожу… – говорит он. – Вы вот уже в летах, а нос и глаза у вас гораздо лучше, чем у нее… Честное слово… Поглядите-ка на себя в зеркало!

В конце концов, m-me Жевузем соглашается, и Дырявин получает прибавку.


Зараз ви читаєте: В пансионе