Сорок небылиц

Правил степью жадный и свирепый хан.

Наскучили ему воинские походы, пиры, охота, буйные игрища. И тогда разослал он во все концы степи вестников с неслыханным дотоле кличем:

– Кто расскажет хану без запинки сорок небылиц, не проронив ни слова правды, – тот получит полный мешок золота! Но горе тому, кто запнется в рассказе или вставит в него хоть одно правдивое слово! Хан бросит его в темный зиндан и уморит там голодной смертью.

Ради золота, говорят, и праведник свернет с прямой дороги. Толпами потянулись поначалу к ханской стоянке

акыны, сказочники, острословы.

Однако никто из рассказчиков не мог угодить хану, и всех их постигла общая горькая участь: тысячи несчастных людей лишились света в тюремных ямах. И в конце концов перевелись охотники развлекать хана небылицами.

Темнее, чем осенняя ночь, лежал хан в своих покоях, развалясь на изукрашенном ложе. Визири, окружавшие его, боялись пошевелиться. Слуги, что подносили ему золотые блюда с редкостными яствами и напитками, расстилались перед ним, как дым.

Хан движением руки отстранял лакомства и время от времени взглядывал по сторонам так, что у всех от ужаса холодела в жилах кровь.

Как раз в это время и появился перед разубранной ханской юртой веселый мальчишка с нищенской сумой, босой, оборванный, худой, как обглоданная кость.

– Что шатаешься где не следует? – напустились на него стражники. – Что надо?

– Я пришел рассказать хану сорок небылиц, – бойко отвечал мальчуган.

Много видели стражники на своем веку зла и крови, а и то пожалели малыша.

– Уходи, глупый, подальше от беды! Без тебя полны зинданы. Или жизнь надоела?

– Лучше день быть скакуном, чем шесть лет клячей, – подмигнул стражникам оборвыш.

– И ты нисколько не боишься хана? – удивились воины.

– На смелого не посягнет и албасты! – улыбнулся мальчик.

И его ввели в ханскую юрту.

Хан кинул взгляд на изорванную шапчонку, на черные, в цыпках ноги мальчишки, и губы его задрожали от гнева.

– Ты осмелился в своем отрепье показаться на глаза хану? Да я ногтем, как блоху, раздавлю тебя!

– Не горячись, тахсыр, – глядя прямо в лицо хану, сказал маленький нищий, – дело торопливого кончается позором. Будет куда лучше, если, выслушав мои небылицы, ты велишь выдать мне мешок золота.

Хан в ярости откинулся на подушки и зловеще прошипел:

– Коли так, говори. Я слушаю.

И мальчик начал:

– Лет за семь до того, как мне родиться на свет, пас я табун моего двенадцатого внука.

Как-то глубокой ночью погнал я лошадей на водопой. Вовсю сияло солнце и было так жарко, что у птиц дымились крылья и пылали хвосты. Поэтому я нисколько не удивился, когда увидел, что вода в озере замерзла до самого дна.

Принялся я было рубить лед топором. Но топор мой с первого удара разлетелся вдребезги, а лед не подался ни на волос. Что, думаю, делать? И тут меня осенило!

Скинул я с плеч голову, ухватился покрепче за шею и давай колотить лбом по льду. Через некоторое время продолбил-таки прорубь. Да такую большую, что в нее свободно можно было просунуть мизинец. Из этой-то проруби и напился сразу весь мой табун, а было в нем сто тысяч голов.

Напились кони, разбрелись по льду, ходят, пощипывают травку. А я сел к табуну спиной и стал пересчитывать лошадей, все ли целы. Замечаю – недостает одного жеребца. Куда бы ему подеваться?

Воткнул я в песок курык, взобрался на него, смотрю по сторонам, не видать ли где жеребца.

Нет, ничего не видно.

Всадил в курык нож и полез еще выше. И опять ничего не увидел.

Тут мне вспомнилось, что с детства у меня была привычка вместо серы жевать иголки. Достал я из-за губы иголку, вонзил ее в черенок ножа и – будь что будет – снова полез вверх.

Может, сутки карабкался, может, месяц, а как заглянул в иголье ушко, так сразу и увидел пропавшего жеребца: среди бурного моря торчит скала, острая, как шило, на той скале на одном копыте стоит жеребец, а вокруг скалы на волнах резвится его жеребенок.

Не стал я долго размышлять, сел верхом на курык, гребу ножом, как веслом, да и поплыл по морю. Плыву, плыву, а все ни с места. Тогда пересел я на лезвие ножа, оттолкнулся от морского дна курыком и вмиг оказался возле скалы. А курык, будто железный, пошел на дно.

Как же поймать жеребца без курыка? Свил я из песка аркан, накинул на коня, вскочил задом наперед в седло, положил перед собой жеребенка и поскакал по морю обратно.

Полпути уже проехал, как вдруг конь споткнулся о волну и стал тонуть.

Ох, думаю, сбывается пословица: “Если неудачнику и посчастливится попасть на пир, так у него, как назло, хлынет носом кровь”. Ну да я не растерялся: быстро-быстро перебрался на жеребенка, подхватил на закорки жеребца и помчался дальше.

Только я успел на берегу привязать жеребца к дереву, как внезапно мне под ноги с ветки спрыгнул заяц. Я погнался за ним. Заяц побежал влево, а я направо, заяц бежит быстро, я – еще быстрей.

На бегу выхватываю стрелу и пускаю в зайца. Попала стрела острием прямо зайцу в нос, да отскочила и вернулась мне в руки.

Тогда я пустил ее тупым концом вперед. Через день она настигла серого и пригвоздила его к камню.

Снял я с зайца шкурку, ободрал с него сало и стал собирать в подол кизяк, чтобы развести костер.

В это время – что такое? – жеребец мой заржал, забился, захрапел и начал подниматься в воздух.

Я опешил сначала, но тут же сообразил, что привязал коня не к дереву, а к шее лебедя.

Бросаю на землю кизяки и лечу со всех ног отвязывать бедолагу-коня. А кизяки как запищат, как захлопают крыльями, как взовьются под самые облака – только я их и видел. Оказывается, это перепелок да жаворонков насобирал я полный подол!

Все же, хоть и не было у меня топлива, разжег я, наконец, костер. Положил заячье сало в новенький медный казан и поставил на огонь. Гляжу – протекает мой новый казан, потоками хлещет сквозь его стенки сало, скоро, пожалуй, и на дне ничего не останется. Пришлось переложить сало в дырявый казан. И, конечно же, из этого казана не вытекло ни капельки жира. Помнится, десять бычьих желудков наполнил я топленым салом.

Пришло мне в голову этим салом смазать свои сапоги. На один сапог сала хватило, а на другой уже не осталось.

Забрался я на ночь под казан, да и задремал. Спросонок слышу – шум, гам, потасовка! Вскочил в страхе, – а это мои сапоги затеяли драку. Несмазанный сапог навалился на братца и тузит его без пощады:

– Вот тебе, жадина, получай! Будешь знать, как загребать и свое и чужое! Неужели не мог оставить и на меня немного жиру?

Стал я драчунов разнимать.

– Да уймитесь вы, злюки! Ишь разбушевались! Не зря говорится: сойдутся два умных – будут с прибылью, а сойдутся два дурака – останутся без глаз.

Еле их утихомирил. Положил рядом с собой – один сапог по правую руку, другой по левую – и снова заснул.

Наутро просыпаюсь – нет на месте несмазанного сапога, убежал, неслух, разобидевшись. Надел я оставшийся сапог на обе ноги и пустился в погоню за беглецом.

Бегу день, бегу год – никак не попадается второй сапог. Прибегаю в какой-то аул. А там людей наехало видимо-невидимо. И еще съезжаются: кто на быке, кто на жуке, кто на еже, кто на уже, кто на горном козле, а кто на журавле.

Начинается пир.

Спрашиваю:

– По какому случаю той?

– Это, – отвечают, – не той, а поминки.

– По ком поминки?

– По байскому сынку. Погнал он тому лет семь стадо козлов на пастбище, да и пропал без вести.

Вот стали слуги обносить гостей блюдами с мясом, и тут я вижу среди них – кого же? – свой сбежавший сапог.

Я вскрикнул от радости, а он обернулся на мой голос – и оторопел, чуть блюдо не выронил.

Видно побаиваясь, как бы ему не влетело за побег, стал он мне подставлять блюдо за блюдом и все приговаривал:

– Ты пожалел для меня заячьего жира, а мне так ничего для тебя не жалко!

С юрту снеди навалил передо мной.

Радуюсь: вот уж когда наемся за себя и за всех своих родичей! Набрал в обе руки мяса и только приготовился пошире разинуть рот, да и растерялся: ведь у меня не то что рта, так и головы не было, – я забыл ее на озере, у проруби…

Прошу сапоги:

– Голубчики мои, сбегайте за моей головой, не откажите в услуге… Я с вами сочтусь.

Кинулись сапоги исполнять мое поручение, а я сижу да жду. Пока ждал, гости зубам отдыха не давали: все мясо съели и блюдами закусили. Мне и крошки не осталось. Уж кому не повезет, тот вымокнет до нитки и в погожий день!

Едва я приладил голову, набежали тучи и стали с неба валиться дыни. Хотел я одну разрезать, уже проткнул ножом, да, видать, не рассчитал силы: провалился нож внутрь дыни.

– Разыщу нож, пусть для этого пришлось бы мне забраться даже в собственный желудок! – поклялся я.

Распоясался, ухватился за конец кушака и нырнул вниз головой в дыню.

Много дней провел я в неусыпных поисках. Сапоги истоптал, износил шубу, а нож все не находится.

Неожиданно наткнулся я на какого-то человека.

– Что делаешь? – спрашивает.

– Нож ищу.

– Вот дурень, так дурень! – раскричался встречный. – Он, деревянная башка, нож ищет! Да я уже семь лет ищу здесь стадо козлов и то найти не могу…

Я враз смекнул, что передо мной тот самый байский сын, на чьих поминках я недавно побывал.

Говорю ему:

– Чем браниться да заводить ненужные ссоры, плюнул бы ты на козлов да поспешил к несчастным родителям.

– А, так тебе мои родители милее, чем козлы! – окрысился сын бая да хвать меня пятерней за бороду.

Тут я не стерпел. Сцепились мы, и началась битва.

От нашей драки раскачалась дыня и покатилась по миру. Катилась, катилась, вкатилась на высоченную гору да здесь, на самой ее макушке, и раскололась пополам.

Куда полетел с горы байский сынок, не приметил, а я брякнулся как раз у озера, где оставил свой табун. Да так, что земля прогнулась! А мне хоть бы что. Только пить вдруг почему-то захотелось. Наверно, от того жирного мяса, которого не случилось мне отведать на поминках.

Опустил я голову в прорубь и стал тянуть воду. Все озеро выпил, а жажды не утолил. Попробовал подняться – да никак не могу. Не сразу я догадался, в чем тут дело, а оказалось все совсем просто: пока я хлебал воду, к моим усам примерзло шестьдесят диких уток и семьдесят селезней.

“Зачем, – подумал я, – мне столько дичи?”

Сунул всех птиц за пазуху, а после променял их на журавля. И нужно тебе знать, великий хан, что хоть и был тот журавль куда выше нара, но пил из колодца воду, даже не наклоняя шеи…

– Так, верно, тот колодец был совсем мелок! – внезапно вскричал хан, надеясь сбить мальчишку хоть в самом конце рассказа.

– Возможно, колодец был неглубок, однако камень, брошенный в него на утренней заре, лишь к ночи достигал воды, – не моргнув глазом, отвечал мальчуган.

– Ну, значит, дни в ту пору были короткие! – задергался на месте хан.

– Да, пожалуй, дни были короткие, если за один такой день отара баранов проходила всю степь из края в край, – без малейшей заминки последовал ответ.

Хан побледнел и прикусил губу. А оборвыш так закончил свою речь:

– Тахсыр, вот я и рассказал тебе по твоему желанию сорок небылиц. Расплатись со мной по совести! А если тебе не жалко казны, я готов рассказать еще сорок раз по сорока небылиц. Ведь слова рождаются из слов, как добрые дела – из добрых дел!

Корчась от злости, хан кивнул визирям, и те начали насыпать мешок золотом. И чем больше раздувался мешок, тем сильнее корежила хана жадность.

Мешок был уже почти совсем полон, как вдруг босоногий поднял грязную ручонку и снова заговорил.

– Хан, – сказал он, – я отказываюсь от золота! Пусть оно остается тебе. Исполни за это лишь одну мою просьбу: дай свободу узникам, что томятся в твоих зинданах.

Хан словно обезумел от слов оборвыша. Он взвизгнул и кинулся к мешку, как стервятник кидается на падаль, обхватил мешок и прижался к нему всем телом.

Визири сразу поняли: хан сделал выбор. И, гремя ключами, они поспешно стали отмыкать тюремные запоры.

Вскоре все зинданы опустели. Пропал куда-то и нищий мальчишка, рассказчик небылиц.

А хана так и не смогли оторвать от мешка с золотом. Он умер через три дня.



Сорок небылиц