Преданный друг

Однажды утром старая Водяная Крыса высунула голову из своей норы. Глаза у нее были как блестящие бусинки, усы серые и жесткие, а черный хвост ее походил на длинный резиновый шнур. Маленькие утята плавали в пруду, желтые, точно канарейки, а их мать, белая-пребелая, с ярко-красными лапами, старалась научить их стоять в воде вниз головой.

– Если вы не научитесь стоять на голове, вас никогда не примут в хорошее общество, – приговаривала она и время от времени показывала им, как это делается.

Но утята даже не глядели на нее. Они были еще слишком,

малы, чтобы понять, как важно быть принятым в обществе.

– Какие непослушные дети! – воскликнула Водяная Крыса. Право, их стоит утопить.

– Отнюдь нет, – возразила Утка. – Всякое начало трудно, и родителям надлежит быть терпеливыми.

– Ах, мне родительские чувства неведомы, – сказала. Водяная Крыса, – у меня нет семьи. Замужем я не была, да и выходить не собираюсь. Любовь, конечно, вещь по-своему хорошая, но дружба куда возвышеннее. Право же, ничего нет на света прелестнее и возвышеннее преданной дружбы.

– А что, по-вашему, следует требовать от преданного друга? – заинтересовалась зелененькая Коноплянка, сидевшая на соседней иве и слышавшая весь этот разговор.

– Вот-вот, что именно? Меня это ужасно интересует, – сказала Утка, а сама отплыла на другой конец пруда и перевернулась там вниз головой, чтобы подать добрый пример своим детям.

– Что за глупый вопрос! – воскликнула Водяная Крыса. – Конечно же, преданный друг должен быть мне предан.

– Ну а вы что предложили бы ему взамен? – спросила птичка, покачиваясь на серебристой веточке и взмахивая крохотными крылышками.

– Я вас не понимаю, – ответила Водяная Крыса.

– Позвольте рассказать вам по этому поводу одну историю, – сказала Коноплянка.

– Обо мне? – спросила Водяная Крыса. – Если да, то я охотно послушаю: я ужасно люблю изящную словесность.

– Моя история применима и к вам, – ответила Коноплянка и, спорхнув с ветки, опустилась на берег и принялась рассказывать историю о Преданном Друге.

– Жил-был когда-то в этих краях, – начала Коноплянка, – славный паренек по имени Ганс.

– Он был человек выдающийся? – спросила Водяная Крыса.

– Нет, – ответила Коноплянка, – по-моему, он ничем таким не отличался, разве что добрым сердцем и забавным круглым веселым лицом. Жил он один-одинешенек в своей маленькой избушке и день-деньской копался у себя в саду. Во всей округе не было такого прелестного садика. Тут росли и турецкая гвоздика, и левкой, и пастушья сумка, и садовые лютики. Были тут розы – алые и желтые, крокусы – сиреневые и золотистые, фиалки – лиловые и белые. Водосбор и луговой сердечник, майоран и дикий базилик, первоцвет и касатик, нарцисс и красная гвоздика распускались и цвели каждый своим чередом. Месяцы сменяли один другой, и одни цветы сменялись другими, и всегда его сад радовал взор и напоен был сладкими ароматами.

У Маленького Ганса было множество друзей, но самым преданным из всех был Большой Гью-Мельник. Да, богатый Мельник так был предан Маленькому Гансу, что всякий раз, как проходил мимо его сада, перевешивался через забор и набирал букет цветов или охапку душистых трав или, если наступала пора плодов, набивал карманы сливами и вишнями.

“У настоящих друзей все должно быть общее”, – говаривал Мельник, а Маленький Ганс улыбался и кивал головой: он очень гордился, что у него есть друг с такими благородными взглядами.

Правда, соседи иногда удивлялись, почему богатый Мельник, у которого шесть дойных коров и целое стадо длинношерстных овец, а на мельнице сотня мешков с мукой, никогда ничем не отблагодарит Ганса. Но Маленький Ганс ни над чем таким не задумывался и не ведал большего счастья, чем слушать замечательные речи Мельника о самоотверженности истинной дружбы.

Итак, Маленький Ганс все трудился в своем саду. Весною, летом и осенью он не знал горя. Но зимой, когда у него не было ни цветов, ни плодов, которые можно было отнести на базар, он терпел холод и голод и частенько ложился в постель без ужина, удовольствовавшись несколькими сушеными грушами или горсточкой твердых орехов. К тому же зимой он бывал очень одинок – в эту пору Мельник никогда не навещал его.

“Мне не следует навещать Маленького Ганса, пока не стает снег, – говорил Мельник своей жене. – Когда человеку приходится туго, его лучше оставить в покое и не докучать ему своими посещениями. Так, по крайней мере, я понимаю дружбу, и я уверен, что прав. Подожду до весны и тогда загляну к нему. Он наполнит мою корзину первоцветом, и это доставит ему такую радость!”

“Ты всегда думаешь о других, – отозвалась жена, сидевшая в покойном кресле у камина, где ярко пылали сосновые поленья, – только о других! Просто наслаждение слушать, как ты рассуждаешь о дружбе! Наш священник и тот, по-моему, не умеет так красно, говорить, хоть и живет в трехэтажном доме и носит на мизинце золотое кольцо”.

“А нельзя ли пригласить Маленького Ганса сюда? – спросил Мельника его младший сынишка. – Если бедному Гансу плохо, я поделюсь с ним кашей и покажу ему своих белых кроликов”.

“До чего же ты глуп! – воскликнул Мельник. – Право, не знаю, стоит ли посылать тебя в школу. Все равно ничему не научишься. Ведь если бы Ганс пришел к нам и увидал наш теплый очаг, добрый ужин и славный бочонок красного вина, он, чего доброго, позавидовал бы нам, а на свете нет ничего хуже зависти, она любого испортит. А я никак не хочу, чтобы Ганс стал хуже. Я ему друг и всегда буду печься о нем и следить, чтобы он не подвергался соблазнам. К тому же, если б Ганс пришел сюда, он, чего доброго, попросил бы меня дать ему в долг немного муки, а я не могу этого сделать. Мука – одно, а дружба – другое, и нечего их смешивать. Эти слова и пишутся по-разному и означают разное. Каждому ясно”.

“До чего же хорошо ты говоришь! – промолвила жена Мельника, наливая себе большую кружку подогретого эля. – Я даже чуть не задремала. Ну точно как в церкви!”

“Многие хорошо поступают, – отвечал Мельник, – но мало кто умеет хорошо говорить. Значит, говорить куда труднее, а потому и много достойнее”.

И он через стол строго глянул на своего сынишку, который до того застыдился, что опустил голову, весь покраснел, и слезы его закапали прямо в чай. Но не подумайте о нем дурно – он был еще так мал!

– Тут и конец вашей истории? – осведомилась Водяная Крыса.

– Что вы! – ответила Коноплянка. – Это только начало.

– Видно, вы совсем отстали от века, – заметила Водяная Крыса. – Нынче каждый порядочный рассказчик начинает с конца, потом переходит к началу и кончает серединой. Это самая новая метода. Так сказывал один критик, который гулял на днях возле нашего пруда с каким-то молодым человеком. Он долго рассуждал на эту тему и, бесспорно, был прав, потому что у него была лысая голова и синие очки на носу, и стоило только юноше что-нибудь возразить, как он кричал ему: “Гиль!” Но, прошу вас, рассказывайте дальше. Мне ужасно нравится Мельник. Я сама преисполнена возвышенных чувств и прекрасно его понимаю!

– Итак, – продолжала Коноплянка, прыгая с ноги на ногу, – едва миновала зима и первоцвет раскрыл свои бледно-желтые звездочки, Мельник объявил жене, что идет проведать Маленького Ганса.

“У тебя золотое сердце! – воскликнула жена. – Ты всегда думаешь о других. Не забудь, кстати, захватить с собою корзину для цветов”.

Мельник привязал крылья ветряной мельницы тяжелой железной цепью к скобе и спустился с холма с пустою корзиной в руках.

“Здравствуй, Маленький Ганс”, – сказал Мельник.

“Здравствуйте”, – отвечал Маленький Ганс, опираясь на лопату и улыбаясь во весь рот.

“Ну, как ты провел зиму?” – спросил Мельник.

“До чего же любезно, что вы меня об этом спрашиваете! – воскликнул Маленький Ганс. – Признаться, мне подчас приходилось туго. Но весна наступила. Теперь и мне хорошо, и моим цветочкам”.

“А мы зимой частенько вспоминали о тебе, Ганс, – молвил Мельник, – все думали, как ты там”.

“Это было очень мило с вашей стороны, – ответил Ганс. – А я уж начал бояться, что вы меня забыли”.

“Ты меня удивляешь, Ганс, – сказал Мельник, – друзей не забывают. Тем и замечательна дружба. Но ты, боюсь, не способен оценить всю поэзию жизни. Кстати, как хороши твои первоцветы!”

“Они и в самом деле удивительно хороши, – согласился Ганс. – Мне повезло, что их столько уродилось. Я отнесу их на базар, продам дочери бургомистра и на эти деньги выкуплю свою тачку”.

“Выкупишь? Уж не хочешь ли ты сказать, что заложил ее? Вот глупо!”

“Что поделаешь, – ответил Ганс, – нужда. Зимой, видите ли, мне пришлось несладко, время уж такое – не на что было даже хлеба купить. Вот я и заложил сперва серебряные пуговицы с воскресной куртки, потом серебряную цепочку, потом свою большую трубку и, наконец, тачку. Но теперь я все это выкуплю”.

“Ганс, – сказал Мельник, – я подарю тебе свою тачку, правда, она немного не в порядке. У нее, кажется, не хватает одного борта и со спицами что-то не ладно, но я все-таки подарю ее тебе. Я понимаю, как я щедр, и многие скажут, что я делаю ужасную глупость, расставаясь с тачкой, но я не такой, как все. Без щедрости, по-моему, нет дружбы, да к тому же я купил себе новую тачку. Так что ты теперь о тачке не беспокойся. Я подарю тебе свою”.

“Вы и вправду очень щедры! – отозвался Маленький Ганс, и его забавное круглое лицо прямо засияло от радости. – У меня есть доска, и я без труда ее починю”.

“У тебя есть доска! – воскликнул Мельник. – А я как раз ищу доску, чтобы починить крышу на амбаре. Там большая дыра, и, если я ее не заделаю, у меня все зерно отсыреет. Хорошо, что ты вспомнил про доску! Просто удивительно, как одно доброе дело порождает другое. Я подарил тебе свою тачку, а ты решил подарить мне доску. Правда, тачка много дороже, но истинные друзья на это не смотрят. Достань-ка ее поскорее, и я сегодня же примусь за работу”.

“Сию минуту!” – воскликнул Ганс, и он тут же побежал в сарай и притащил доску.

“Да, невелика доска, невелика, – заметил Мельник, осматривая ее. – Боюсь, что, когда я починю крышу, на тачку ничего не останется. Но это уж не моя вина. А теперь, раз я подарил тебе тачку, ты, наверно, захочешь подарить мне побольше цветов. Вот корзина, наполни ее до самого верха”.

“До самого верха?” – с грустью переспросил Ганс. Корзина была очень большая, и он увидел, что, если наполнить ее доверху, не с чем будет идти на рынок, а ему так хотелось выкупить свои серебряные пуговицы.

“Ну, знаешь ли, – отозвался Мельник, – я подарил тебе тачку и думал, что могу попросить у тебя немного цветочков. Я считал, что настоящая дружба свободна от всякого расчета. Значит, я ошибся”.

“Дорогой мой друг, лучший мой друг! – воскликнул Маленький Ганс. – Забирайте хоть все цветы из моего сада! Ваше доброе мнение для меня гораздо важнее каких-то там серебряных пуговиц”.

И он побежал и срезал все свои дивные первоцветы и наполнил ими корзину для Мельника.

“До свидания, Маленький Ганс!” – сказал Мельник и пошел на свой холм с доской на плече и большой корзиной в руках,

“До свидания!” – ответил Маленький Ганс и принялся весело работать лопатой: он очень радовался тачке.

На другой день, когда Маленький Ганс прибивал побега жимолости над своим крылечком, он вдруг услышал голос окликавшего его Мельника. Он спрыгнул с лесенки, подбежал к забору и выглянул на дорогу.

Там стоял Мельник с большим мешком муки на спине.

“Милый Ганс, – сказал Мельник, – не снесешь ли ты на базар этот мешок с мукой?”

“Ах, мне так жаль, – ответил Ганс, – но я, право, очень занят сегодня. Мне нужно поднять все вьюнки, полить цветы и подстричь траву”.

“Это не по-дружески, – сказал Мельник. – Я собираюсь подарить тебе тачку, а ты отказываешься мне помочь”.

“О, не говорите так! – воскликнул Маленький Ганс. – Я ни за что на свете не хотел поступить не по-дружески”.

И он сбегал в дом за шапкой и поплелся на базар с большим мешком на плечах.

День был очень жаркий, дорога пыльная, и Ганс, не дойдя еще до шестого милевого камня, так утомился, что присел отдохнуть. Собравшись с силами, он двинулся дальше и наконец добрался до базара. Скоро он продал муку за хорошие деньги и тут же пустился в обратный путь, потому что боялся повстречаться с разбойниками, если слишком замешкается.

“Трудный нынче выдался денек, – сказал себе Ганс, укладываясь в постель. – Но все же я рад, что не отказал Мельнику. Как-никак он мой лучший друг и к тому же обещал подарить мне свою тачку”.

На следующий день Мельник спозаранку явился за своими деньгами, но Маленький Ганс так устал, что был еще в постели.

“До чего ж ты, однако, ленив, – сказал Мельник. – Я ведь собираюсь отдать тебе свою тачку, и ты, думаю, мог бы работать поусерднее. Нерадивость – большой порок, и мне б не хотелось иметь другом бездельника и лентяя. Не обижайся, что я с тобой так откровенен. Мне бив голову не пришло так с тобой разговаривать, не будь я твоим другом. Что проку в дружбе, если нельзя сказать все, что думаешь? Болтать разные приятности, льстить и поддакивать может всякий, но истинный друг говорит только самое неприятное и никогда не постоит за тем, чтобы доставить тебе огорчение. Друг всегда предпочтет досадить тебе, ибо знает, что тем самым творит добро”.

“Не сердитесь, – сказал Маленький Ганс, протирая глаза и снимая ночной колпак, – но я так вчера устал, что мне захотелось понежиться в постели и послушать пение птиц. Я, право же, всегда лучше работаю, когда послушаю пение птиц”.

“Что ж, если так, я рад, – ответил Мельник, похлопывая Ганса по спине, – я ведь пришел сказать тебе, чтоб ты, как встанешь, отправлялся на мельницу починить крышу на моем амбаре”.

Бедному Гансу очень хотелось поработать в саду – ведь он уже третий день не поливал своих цветов, – но ему неловко было отказать Мельнику, который был ему таким добрым другом.

“А это будет очень не по-дружески, если я скажу, что мне некогда?” – спросил он робким, нерешительным голосом.

“Разумеется, – отозвался Мельник. – Я, мне кажется, прошу у тебя не слишком много, особенно если припомнить, что я намерен подарить тебе свою тачку. Но раз ты не хочешь, ч пойду и сам починю”.

“Что вы, как можно!” – воскликнул Ганс и, мигом вскочив с постели, оделся и пошел чинить амбар.

Ганс трудился до самого заката, а на закате Мельник пришел взглянуть, как идет у него работа.

“Ну что, Ганс, как моя крыша?” – крикнул он весело.

“Готова!” – ответил Ганс и спустился с лестницы.

“Ах, нет работы приятнее той, которую мы делаем для других”, – сказал Мельник.

“Что за наслаждение слушать вас, – ответил Ганс, присаживаясь и отирая пот со лба. – Великое наслаждение! Только, боюсь, у меня никогда не будет таких возвышенных мыслей, как у вас”.

“О, это придет! – ответил Мельник. – Нужно лишь постараться. До сих пор ты знал только практику дружбы, когда-нибудь овладеешь и теорией”.

“Вы правда так думаете?” – спросил Ганс.

“И не сомневаюсь, – ответил Мельник. – Но крыша теперь в порядке, и тебе пора домой. Отдохни хорошенько, потому что завтра тебе надо будет отвести моих овец в горы”.

Бедный Маленький Ганс не решился что-нибудь возразить и наутро, когда Мельник пригнал к его домику своих овец, отправился с ними в горы. Целый день у него пошел на то, чтобы отогнать овец на пастбище и пригнать обратно, и он вернулся домой такой усталый, что. заснул прямо в кресле и проснулся уже при ярком свете дня.

“Ну, сегодня я на славу потружусь в своем садике!” – сказал он и тотчас принялся за работу.

Но как-то все время выходило, что ему не удавалось заняться своими цветами. Его друг Мельник то и дело являлся к нему и отсылал его куда-нибудь с поручением или уводил с собою помочь на мельнице. Порой Маленький Ганс приходил в отчаяние и начинал бояться, как бы цветочки не решили, что он совсем позабыл о них, но он утешал себя мыслью, что Мельник – его лучший друг. “К тому же он собирается подарить мне тачку, – добавлял он в подобных случаях, – а это удивительная щедрость с его стороны”.

Так и работал Маленький Ганс на Мельника, а тот говорил красивые слова о дружбе, которые Ганс записывал в тетрадочку и перечитывал по ночам, потому что он был очень прилежный ученик.

И вот однажды вечером, когда Маленький Ганс сидел у своего камелька, раздался сильный стук в дверь. Ночь была бурная, и ветер так страшно завывал и ревел вокруг, что Ганс поначалу принял этот стук за шум бури. Но в дверь снова постучали, а потом и в третий раз, еще громче.

“Верно, какой-нибудь несчастный путник”, – сказал себе Ганс и бросился к двери.

На пороге стоял Мельник с фонарем в одной руке и толстой палкой в другой.

“Милый Ганс! – воскликнул Мельник. – У меня большая беда. Мой сынишка упал с лестницы и расшибся, и я иду за Доктором. Но Доктор живет так далеко, а ночь такая непогожая, что мне подумалось: не лучше ли тебе сходить за Доктором вместо меня. Я ведь собираюсь подарить тебе тачку, и ты, по справедливости, должен отплатить мне услугой за услугу”.

“Ну конечно! – воскликнул Маленький Ганс. – Это такая честь, что вы пришли прямо ко мне! Я сейчас же побегу за Доктором. Только одолжите мне фонарь. На дворе очень темно, и я боюсь свалиться в канаву”.

“Я бы с удовольствием, – ответил Мельник, – но фонарь у меня новый, и вдруг с ним что-нибудь случится?”

“Ну ничего, обойдусь и без фонаря!” – воскликнул Маленький Ганс. Он закутался в большую шубу, надел на голову теплую красную шапочку, повязал шею шарфом и двинулся в путь.

Какая была ужасная буря! Темень стояла такая, что Маленький Ганс почти ничего не видел перед собой, а ветер налетал с такой силой, что Ганс едва держался на ногах. Но мужество не покидало его, и часа через три он добрался до дома, в котором жил Доктор, и постучался в дверь.

“Кто там?” – спросил Доктор, высовываясь из окна спальни.

“Это я, Доктор, – Маленький Ганс”.

“А что у тебя за дело ко мне, Маленький Ганс?”

“Сынишка Мельника упал с лестницы и расшибся, и Мельник просит вас поскорее приехать”.

“Ладно!” – ответил Доктор, велел подать лошадь, сапоги и фонарь, вышел из дому и поехал к Мельнику, а Ганс потащился за ним следом.

Ветер все крепчал, дождь лил как из ведра. Маленький Ганс не поспевал за лошадью и брел наугад. Он сбился с дороги и попал в очень опасное болото, где на каждом шагу были глубокие топи. Там бедный Ганс и утонул.

На другой день пастухи нашли Маленького Ганса в большой яме, залитой водою, и отнесли его тело к нему домой.

Все пришли на похороны Маленького Ганса, потому что все его любили. Но больше всех горевал Мельник.

“Я был его лучшим другом, – говорил он, – и, по справедливости, я должен идти первым”.

И он шел во главе погребальной процессии, в длинном черном плаще, и время от времени вытирал глаза большим платком.

“Смерть Маленького Ганса – большая утрата для всех нас”, – сказал Кузнец, когда после похорон все собрались в уютном трактире и попивали там душистое вино, закусывая его сладкими пирожками.

“Во всяком случае, для меня, – отозвался Мельник. – Я ведь уже, можно считать, подарил ему свою тачку и теперь ума не приложу, что мне с ней делать: дома она только место занимает, а продать – так ничего не дадут, до того она изломана. Впредь буду осмотрительнее. Теперь у меня никто ничего не получит. Щедрость всегда человеку во вред”.

– Ну, а дальше? – спросила, помолчав, Водяная Крыса.

– Это все, – ответила Коноплянка.

– А что сталось с Мельником?

– Понятия не имею, – ответила Коноплянка. – Да мне, признаться, и не интересно.

– Оно и видно, что вы существо черствое, – заметила Водяная Крыса.

– Боюсь, что мораль этого рассказа будет вам неясна, – обронила Коноплянка.

– Что будет неясно? – переспросила Водяная Крыса.

– Мораль.

– Ах, так в этом рассказе есть мораль?

– Разумеется, – ответила Коноплянка.

– Однако же, – промолвила Водяная Крыса в крайнем раздражении. – По-моему, вам следовало сказать мне об этом наперед. Тогда я просто не стала бы вас слушать. Крикнула бы “Гиль!”, как тот критик, и все. А впрочем, и теперь не поздно.

И она во всю глотку завопила: “Гиль!”, взмахнула хвостом и спряталась в нору.

– Скажите, а как вам нравится эта Водяная Крыса? – осведомилась Утка, приплывая обратно. – У нее, конечно, много хороших качеств, но во мне так сильно материнское чувство, что стоит мне увидеть убежденную старую деву, как у меня слезы навертываются на глаза.

– Боюсь, она на меня обиделась, – ответила Коноплянка. – Понимаете, я рассказала ей историю с моралью.

– Что вы, это опасное дело! – сказала Утка. И я с ней вполне согласен.



Преданный друг