Джек и Фрина

Конец августа. Раннее утро. Солнце только что поднялось из-за верхушек соснового бора и осветило просторное моховое болото. По краям оно поросло частым березняком. Среди него темнеют одиночные молодые сосенки.

Вся земля в низинах покрыта зеленым мохом, а на буграх – целые заросли брусники, черники, гонобобеля.

В воздухе пахнет свежестью, багульником и каким-то особенным запахом вянущих трав и листвы.

Вон на березках уже золотятся первые пряди. Отдельные листья, как желтые бабочки, кружатся в воздухе и садятся на землю, на зеленые шапки мха.

Ночами уже по-осеннему серебрят землю обильные холодные росы. А на восходе солнца все кругом – земля, кусты и деревья, – все искрится разноцветными огоньками, будто в каждом листке, на каждой травинке вспыхнул да так и остался гореть утренний солнечный луч.

Но особенно ярко сверкают обрызганные росой паутинные звезды. Ими украшены ветви кустов и деревьев. И в каждой звезде, в самом центре, как крупная жемчужина, сидит паук-крестовик.

Я осторожно пробираюсь среди кустов, отяжелевших от ночной росы. Мой пойнтер Джек деловито обнюхивает моховые кочки, заросли брусники, черники в поисках тетеревиных бродков. Это следы, которые оставляют птицы, бродя по росистой траве. В этот утренний час тетерева выходят кормиться из лесной чащи. Самое время застать их на открытых полянах.

Джек уже стар, чутье у него ослабло, но зато с каким мастерством разбирается он в запутанном, сложном рисунке тетеревиных бродков! Наконец выходной птичий след найден. Джек осторожно отправляется по нему к ближайшим кустам, к молодым березкам и там замирает на стойке.

Я подхожу, командую: “Вперед!” Джек нерешительно делает шаг, другой, и из-под кустов, из густой, слегка завядшей травы, с шумом взлетают тетерева.

Вскидываю ружье, стреляю. Одна из птиц падает, сбивая с березок желтые листья. Джек видит ее падение, слышит, как она тяжело шлепнулась на сырую землю, но продолжает стоять, не трогаясь с места. И, только когда я посылаю его вперед, он опрометью бросается в кусты и через минуту выходит оттуда, неся во рту убитого тетерева. А какое блаженство выражает его собачья морда! Он забавно морщит нос, улыбается и сует мне в руки добычу. Но, когда я хочу ее взять, он чуть-чуть придерживает зубами, будто желая продлить этот миг нашего охотничьего торжества.

– Ну отдай, отдай, пожалуйста, – ласково говорю я.

Джек отдает и во все глаза глядит, как я прячу добычу в сумку. На его мягких губах и даже на кончике носа прилипли тетеревиные перышки. Я снимаю их, и мы отправляемся дальше.

Но бывает и так. Скроется Джек где-нибудь за кустами да там и станет на стойку. А я не вижу, не знаю, где он. Бегаю по кустам, ищу, зову, даже иной раз охрипну – Джек не идет. Но почему же? Ведь он слышит меня. Почему же он не отойдет со стойки, не подбежит ко мне? Вместе бы мы куда скорее опять подошли к найденной дичи. Неужели такой умный пес не может понять самую простую вещь? Ведь, кажется, сообрази он, что нужно сделать, когда я не вижу его, подойди ко мне сам, насколько осмысленнее, интереснее сделалась бы охота. Нет, значит, страсть, которая приковала Джека к затаившейся дичи, так сильна, что в этот миг лишает его природной смекалки. Ничего уж тут не поделаешь.

Обычно мы охотимся с Джеком все утро, пока тетерева не уйдут в чащу. Тогда мы возвращаемся домой в деревню.

На крыльце меня поджидает жена. Возле нее на солнышке греется Фрина красный сеттер, баловень и любимица.

Увидя нас, Фрина вскакивает, стремительно бросается навстречу. Подбежит к Джеку и начинает его обнюхивать. При этом Джек обычно стоит в позе победителя, гордо подняв голову и вытянув в струнку свой “прут”.

С особым старанием Фрина обнюхивает морду Джека, тычет нос ему прямо в губы, будто целует его. От мягких Джекиных губ, наверное, пахнет тетеревами, которых он недавно держал во рту, подавая мне дичь, и этот запах для Фрины куда приятнее, чем для нас самые тонкие, дорогие духи.

– Хоть бы разок взял на охоту Фрину! – укоризненно говорит мне жена.

– Ну зачем ее брать? – отвечаю я. – Ведь ты же сама знаешь. Пробовали ее натаскивать, в позапрошлом году целое лето жила у егеря. Вернул назад, сказал – никуда не годится.

– Да знаю! – с досадой отвечает жена. – Не для охоты возьми, а для нее самой. Видишь, как она радуется, когда вас встречает.

Но ходить на охоту с негодной собакой только ради ее удовольствия мне, признаться, совсем не хотелось. Я продолжал охотиться с Джеком, а Фрина оставалась дома.

* * *

И все-таки однажды жена упросила меня взять Фрину в лес, в настоящие тетеревиные места. Это было уже в сентябре.

В прохладный осенний денек мы пошли на лесные вырубки. Там росло пропасть брусники и обычно держались тетерева. Джека на этот раз я оставил дома, а чтобы он не волновался, ружья... с собой тоже не взял.

Жена всю дорогу вела Фрину на поводке, чтобы та зря не бегала по лесу, не гонялась за птичками.

– Ну, Фринушка, найди-ка нам тетерева, – ласково сказала жена, гладя собаку и спуская ее с поводка.

Почувствовав себя на свободе, Фрина со всех ног помчалась в лес. В один миг скрылась с глаз.

Я попробовал вернуть ее и заставить искать как полагается, не тут-то было: Фрина не слушалась ни окриков, ни свистка.

Она носилась по лесу словно вихрь, только изредка попадаясь нам на глаза.

– Теперь сама видишь, – сказал я жене, – на охоте она никуда не годится – летает как полоумная, все живое разгонит.

– Да, вижу, – нехотя согласилась жена.

Мы пошли не спеша по лесной тропинке по направлению к дому, уже больше не обращая никакого внимания на Фрину, – носись себе сколько душе угодно! Изредка я только посвистывал, чтобы она знала, где мы, и не потерялась в лесу.

Но вот Фрина, очевидно вдоволь набегавшись, явилась к нам сама, и какая-то виноватая, смущенная. Подходит нерешительно, уши прижала, глядит прямо в глаза.

– Ты что, испугалась чего-нибудь? – спросила жена.

Собака приостановилась и неожиданно совсем легла.

В чем же дело? Мы позвали ее и тихонько пошли по дорожке. Глядим – не идет за нами. Все на том же месте лежит, а сама глядит на нас, глаз не спускает.

– Что-то неладно. Уж не укусила ли ее змея? – забеспокоилась жена.

Мы подошли к собаке.

И вдруг она робко приподнялась и тихо-тихо пошла прочь в кусты. А сама все оглядывается, смотрит – идем ли мы за нею.

– Она нас куда-то ведет, – сказала жена.

– Да куда там вести, просто так, дурака валяет, – ответил я.

Мне уже надоело это бесцельное хождение по лесу. То ли дело пройтись теперь по этим же вырубкам с ружьишком, с Джеком! А то лезь через кочки, через кусты невесть куда и зачем. Но Фрина кралась все дальше и дальше, с каждым шагом все тише, все осторожнее и наконец совсем остановилась, замерла, будто на стойке. Это еще что за фокус?!

– Ну, иди, иди хоть куда-нибудь! – с досадой сказал я, шагая вперед мимо собаки.

И вдруг прямо из-под моих ног с громким квохтаньем взлетела тетерка.

Фрина не выдержала, бросилась за ней.

– Назад, назад! – закричал я.

Отбежав немного, собака вернулась и с виноватым видом легла у моих ног.

Мы с женой стояли в полном недоумении. То, что Фрина погналась за птицей, неудивительно – она ведь была почти не обучена и дома тоже носилась за всякими птичками.

Но вот что совсем непонятно: почему Фрина так долго вела нас по лесу и в конце концов наткнулась на эту тетерку?

Так и не разобравшись, в чем дело, мы пошли по дорожке к дому, а Фрина вновь исчезла в лесу. Но теперь мы уже невольно прислушивались к легкому хрусту сучьев или к шелесту сухой листвы под ее быстрыми ногами.

И вдруг Фрина снова явилась к нам с таким же виновато-растерянным видом и приостановилась возле дорожки, взглядом прося идти за нею. На этот раз мы сразу пошли за собакой.

Осторожно, крадучись, она пробиралась между деревьями, между кустами, наконец вывела нас на полянку и там замерла на стойке.

– Вперед!

Из кустов можжевельника вылетел целый выводок по-осеннему взаматеревших тетеревов. От шума крыльев Фрина даже присела.

– Умница, молодец! – в восторге воскликнул я.

Теперь уже сомнений не было – Фрина сама, без всякого руководства, отыскивала дичь, но не становилась на стойку, а возвращалась к нам и вела нас к найденной птице.

Вот так сюрприз! Жена от радости бросилась обнимать и целовать свою любимицу. Я был тоже чрезвычайно доволен. Но как же егерь-то, у которого Фрина находилась в натаске целое лето, ничего не заметил и вернул ее как совсем непригодную?

Всю дорогу к дому мы с женой говорили о Фрине. Ведь возвращаться со стойки ее никто никогда не учил. Значит, она сама сумела преодолеть охотничью страсть, которая заставляла ее замереть возле птицы. Привязанность к людям у нее оказалась сильнее. А может быть, Фрина по-своему, по-собачьему, как-то сообразила, что именно так и следует поступать. Во всяком случае, Фрина сделала то, чего не смогли сделать ни Джек, ни другие собаки, которых я до сих пор имел.

* * *

С этого дня я начал брать на охоту обеих собак. Но где же старому Джеку было угнаться за быстрой как ветер Фриной!

Она носилась по лесу, отыскивала тетеревов и, только когда, бывало, найдет, возвращалась к нам и вела вслед за собою.

Но Джек, даже глядя на Фрину, не мог усвоить ее повадки. Разыскав дичь, он, как и прежде, упорно стоял на стойке, не двигаясь с места, сколько бы я его ни звал.

Так и не понял старик, чего от него я требую. Смекалка Фрины оказалась не для него.


Зараз ви читаєте: Джек и Фрина