Царевна-странница

Некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицей. Не было у них детей. Приехали придворные в гостиницу и разговаривают: “Все бы в нашем царстве хорошо, только у государыни детей нет”. И сидит странник-пророк. “Пет,- говорит,- ваша государыня в тягости!” – “Как ты говоришь? Мы всегда при дворе царском, да не знаем”.- “Пет,- говорит,- она родит дочь, и, как пятнадцать лет ей минет, она будет везде летать-странствовать!” – “Что за пророк такой!..” Сейчас его схватили, заперли в чулан. Приезжают они к государю, докладывают, что “поехали мы вчера домой, заехали в гостиницу, встретили там пророка, пророчит, что у вас родится дочь и в пятнадцать лет будет везде летать-странствовать!”.- “Привести его сюда!” Привели его к государю. Он, что тогда говорил, и тут то же сказал. “Посадить его в темницу на пятнадцать лет!”

Через несколько времени царица и говорит царю: “Чувствую,- говорит, – я, что я в тягости!” И приказал царь в земле выстроить комнаты, чтоб она (дочь) там жила, день и ночь все с огнем и чтоб мужского пола не видала. Родилась дочь, как окрестили ее, так в земле и держали. И государь приказал, когда она почивает, докладывать ему; ему доложат, он придет и посмотрит на ее красоту, и такая красота, что ни вздумать, ни взгадать! Так растет она не по дням, а по часам. Разные мамзели из разных земель учат ее, ходят за ней – день и ночь все с огнем – и не дают ей знать, что мужчины есть на белом свете. Время идет, становится ей пятнадцать лет.

Сделался у государя бал, и такое множество гостей! Нянюшки, мамушки пошли туда обедать: всякому хочется посмотреть, а она (царевна) почивала, проснулась, пошла ходить. А дверь-то последнюю не затворили, свет-то и видно, видит она необыкновенный свет. Она так удивилась, горько плачет! Вышла на двор, смотрит на всех так зорко. Видит: калиточка в сад, она пошла туда. Пошла в сад, дальше и дальше, зашла в такую трущобу, сидит и плачет.

Пришли назад барыни-мамзели: нет царевны, царевна бежала!.. “Ах, батюшки!.. Кучера, не видали ли кого?” – “Стояла,- говорят,- какая-то барышня на крыльце, все плакала, пошла, – говорят,- в сад”. Бросились все в сад; искали, искали, нашли. Эдакая радость! Стали ее уговаривать: “Пойдемте в свою комнату!” – “За что же,- говорит,- я сижу, не вижу дневного света?” – “Не только вы,- говорят,- но вот такой-то царский сын так же сидит: на него никто из женского пола не может смотреть!” Утешилась она этими словами, пошла домой. “Вот,- говорят,- сегодня папашенька ваш уедет, мы вам все покажем”.

Уехали государь с государыней, эти мамзели ходили, ходили с ней по дворцу. Видит она: лежит в клетке жар-птица мертвая, спрашивает, что это такое. “Так,- говорят,- она целый день спит крепко, а ио ночам на ней папашенька летает”. Идут дальше, отперли кабинет. Там множество портретов. Она и спрашивает: “Который же портрет того-то царевича?” – “Да вот, – говорят,- закрытый-то!” Открыла она, ахнула. “Может ли, – говорит,- быть такая красота?” И задумала она тут лететь к этому царевичу на жар-птице. Пришла домой, легла с вечера почивать рано, заснула. Вдруг все видят, что она почивает, легли спать.

Приходит полночь. Встала царевна, взяла пучок цветов, тихонько вышла. Часовые окликают: “Кто идет?” – “Царевна!..” Пропустили ее, прошла во дворец, прямо к жар-птице; жар-птица огромная сидит, крыльями машет. “Я,- говорит,- к тебе, жар-птица; нельзя ли мне вот туда-то слетать?” – “Ну,- говорит,- это первая твоя просьба, послужу тебе, послужу!..” Села царевна на нее, полетели; летели, летели, прилетели в огромный лес, там два града каменных и двенадцать человек солдат на часах друг дружку перекликают. Как свистнула жар-птица, все эти часовые попадали. Жар-птица на окно влетела, а он (царевич) как книжку читал, так и заснул. И он во сне чувствует и будто видит эту красоту.. Она его всячески тревожила, будила. Нет, почивает крепко. Жар-птица говорит: “Полетимте назад”. Нечего делать, бросила пучок цветов ему на грудь, полетела. А этот сон-то жар-птица же на него напустила. Только они улетели, царевич проснулся, спрашивает часовых: “Кто был?” Часовые божатся, клянутся: “Никого не видали!” А те назад прилетели рано, часа в два. Она опять так же прошла на свое место; все спят крепким сном. И жар-птица села в свою клетку.

Все нянюшки, мамушки утром встают: “Что-то,- говорят,- долго наша царевна почивает!” Встала она поздно, невеселая, такая невеселая ходит: “Ах,- говорит,- какой день долгий!” Ночью, как все уснули, опять во дворец: “Милая жар-птица! Свози еще раз!” – “Ну, садись,- говорит,- делать нечего!” А царевич так строго, так строго приказал караулить! Сам читает книгу, слышит: как часовые пели, говорили, а как жар-птица свистнула – так и заснули. Только жар-птица к нему подлетает, и он самым тонким сном спит, все слышит, видит ее, только глазами не может вскинуть. “Ах, Иван-царевич! Какой ты спящий! Я за тысячу верст летаю, а ты все спишь!” Жар-птица и говорит: “Пора ехать!” – “Жар-птица, позволь хоть четверть часа остаться!” Плакала она, будила его, оставила ему платок весь в слезах, полетела обратно. И солдаты вскочили, и царевич вскочил: “Что же это со мной?” У часовых спрашивает: “Кто был?” – “Никого не было”. Прилетели те домой, еще не светало, жар-птица пошла на свое место и царевна на свое.

На другой день она долго, долго почивала. Мамки и думают: “Она все невеселая, верно, тоскует”. Прошел день, приходит ночь. Опять царевна приходит к жар-птице: “Жар-птица! Свози ты меня к нему в последний раз, позволь только мне с ним поговорить. А там папашенька приедет, нельзя будет…” Согласилась жар-птица, полетели. Часовые как караулили, так и заснули; подлетает жар-птица к нему, он так тонко спит. Жар-птица полетела выше, на крышу. Он и проснулся. “Ах,- говорит,- это ты, друг милый, была у меня!” Оба плакали, плакали, обручились перстнями. Дали друг другу честное слово: ровно через год приезжать ему сватать… Несколько раз торопила жар-птица, села, полетели. Летела жар-птица. Стало светать. Она все ниже, ниже, пала на землю.

Вот эта царевна плакала, плакала, забыла, что жар-птица только днем умирает, взяла отрезала ей крылышки, яму вырыла, закопала жар-птицу, а крылышки себе подвязала, чтоб легче идти. На дороге встретилась с странницей, поменялись верхним платьем. Идет дальше. Приходит в одно государство, остановилась у хозяйки. “Что,- говорит, – у вас траур?” – “Да был,- говорит,- у царицы один сын, да и тот без вести пропал”. Узнала об этой страннице царица, призывает ее, спрашивает: “Какого вы рода?” – “Купеческого”,- говорит. “Должно быть, вы ученые?” – “Да,- говорит,- так вот странствую сколько захочется. Что это,- говорит,- у вас за траур?” – “Да вот был у меня всего один сын, и тот как в кабинете спал, так и пропал!” – “Позвольте,- говорит,- мне в этом кабинете спать, где он пропал…” – “Ну, чтобы вы еще пропали!” – “Нет,- говорит,- позвольте!” – “Коли угодно, извольте!” Осталась она в кабинете ночевать. Ночью нянька приходит, открывает ларец, вынимает три прута серебряных да золотых, стала по стене хлопать: выходит оттуда королевский сын, она его мучила, мучила, била, била, снова загнала, заперла, а странница все видит.

Приходит утром к ней царица: она жива. “Что, покойно ли почивали?” – “Я,- говорит,- осмелюсь доложить: нельзя ли няню куда отсюда на время удалить?” Царица приказала заложить карету: “Няня! Поезжай министра поздравлять, он сегодня именинник!” Няня поехала, а эта странница взяла воды, принесла и огня. “Позвольте,- говорит,- вот этот ларец отпереть!” Открыла, достала золотые и серебряные прутья, взяла по стене три раза хлопнула серебряным прутом – стена разодвинулась, золотым ударила – Иван-царевич идет. Вышел он, она опять по стене серебряным прутом ударила, стена задвинулась. Государыня пала в обморок, она курит, вспрыскивает, привела их в чувство. Приказали эту няньку расстрелять. Царевич понемногу опомнился, предлагает ей выйти за него замуж. “Нет,- говорит,- я странствовать пошла, мне нельзя выходить замуж!”

Пошла она дальше; шла, шла, приходит в другое государство – и здесь все в трауре ходят. Пришла она к женщине к одной недалеко от дворца, спрашивает: “Отчего это у вас такой траур?” – “Да у нас,- говорит,- у государыни сын с ума сошел, каждую ночь по человеку ест”. Вот эта странница приходит к ней: “Ваше царское величество! Позвольте мне стать на часы!” Она и говорит: “Чтоб он еще вас съел? Ведь оп каждую ночь с ума сходит, на цепях сидит”. Стала она на часы; в двенадцать часов он на нее набросился, у ней жар-птицы крылышки подвешены, крылышки встрепенутся – он и сядет. Во второй раз бросился – то же. В третий раз бросился – огонь и погас. Она ушла из комнаты за огнем и видит в поле огонек, пошла туда с фонарехМ. Идет, видит: сидит старуха-волшебница, перед ней котел кипит, под котлом огонь. “Что,- говорит,- это у тебя такое?” – “Как этот котел кипит, в нем сердце Ивана-царевича и бесится”.- “Бабушка, достань мне огонька!” – “Возьми сама”,- говорит. Та стала доставать, как палочкой кипятком из котла брызнет в глаза этой волшебнице, та и упала. Видит эта странница: точно, в котле сердце Ивана-царевича. Приходит она с фонарем в горницу, а он на цепях и не шевелится. “Благодарю,- говорит,- что огня принесла. Что это я,- говорит, – на цепях?” – “Так и так, вы с ума сходили, людей ели”. Сам себе удивляется.

Посылают утром придворные нянюшку посмотреть да косточки прибрать. Видит: она с ним разговаривает. Так обрадовались все! Он ее просит за пего выйти замуж. “Куда,- говорит,- мне лезть в царскую фамилию?” Дают ей денег, не берет. “Довезите,- говорит,- меня вот до такого-то царства!” (т. е. до своего-то). Отбилась от этого жениха, поехала.

Приезжает домой, а жених уже два дня как приехал. Так все рады были, веселым пирком да и за свадебку…

Стали жить да поживать.



Зараз ви читаєте: Царевна-странница